Следующий параграф

Определенный этап развития философии на отечественной ниве можно с полным правом признать временем "наивного понимания", выделявшего метод среди причин, определяющих корректность решения задач познания. Тогда, прежде чем обратиться к существу упрека в наивности, высказанного нами по адресу философии недавнего прошлого, мы поясним само наше видение предмета наивности подобного подхода. Вообразим представителей оппонирующих философских школ, "материализма" и "идеализма", рассматривающих некую физическую проблему, - в таком случае, на чем и настаивало отошедшее в прошлое философствование, первостепенно значимым для объяснения ее характера оказывалось понимание последнего либо в формате всего лишь создаваемой человеком модели, либо в качестве содержания, наделяемого статусом "объективно присущего миру". Однако реалии методов, фактически используемых в большинстве наук, таковы, что какие бы то ни было манипуляции статусными категориями, в том числе, и определение нечто в статусе предпочитаемого философией "объективного", не мыслятся там наделенными сколько-нибудь существенным значением. Наука обращается к использованию иных категорий и сущностей, обеспечивающих ее нормативами, уподобляемыми налагаемой мере, в конечном счете, предоставляющими ей некие средства воздействия на физический мир или наблюдения течения его процессов, что и позволяет предсказывать результат вмешательства в мир или дальнейшее течение происходящих в нем процессов. При этом наука фактически устраняется от решения проблемы предмета используемой ее анализом формации, - будь то "субстанция", "вещественность", "поле" или "эфир" либо вообще математический формализм, совершенно обособленный от всех такого рода названных категорий, наподобие принципа "преобразований Лоренца". Для науки значима сама собой возможность выделения результата, эффективного в смысле способности контроля и воссоздания течения физического процесса, и ничто иное.

Даже непосредственно философия, если и ее предмет познания, опять-таки, зафиксировать в форме определенной выделяемой утилитарности, также оказывается точно такого же рода знанием, конкретно адресованным ее собственному полю или "пространству" наложения меры: таковым можно понимать некоторое "поле" протекания когнитивных процессов. А понимая характер предметного пространства философского дискурса, можно понять и явление возникновения философских представлений, рассматривающих когнитивный процесс не более чем то же самое допускающее контроль нечто. Если же познание - всего лишь ограничено существом процесса, ведущего "от простого представления к сложному", то здесь ожидаемо выделение специфических "начальных" и, вслед последним, и более изощренных формаций. Более того, неизбежно и вытекающее из такой начальной формализации выделение тенденции "прогресса познания", определяющее очевидную необходимость введения представления о некоей "исходной позиции", а именно незнании. А далее философская мысль обнаруживает в самом факте наличия "незнания" предмет определенного "сырого материала", из которого обращающееся к нему поначалу наивное представление способом, скорее всего, проб и ошибок, синтезирует знание. Однако пристальный анализ подобной наскоро набросанной схемы просто не может не обратить внимания на ту ее странную особенность, что обнаруживается в … существенной доле умозрительности собственно использованной конструкции. Напротив, человек, даже пребывающий, в смысле его познавательных способностей, на стадии довольствования предельной наивностью свойственного ему понимания мира, оказывается … субъектом, неотделимым от выполнения задач жизнедеятельности, причем характерно наделенным присущим ему физиологизмом. Следовательно, начальной позицией всякого человеческого опыта оказывается не "незнание", а функция поддержания биологически эффективной практики. Когнитивную деятельность, что отсюда следует, не следует понимать, хотя бы на уровне сбора эмпирических свидетельств о ней, когнитивной деятельностью вообще, а следует понимать когнитивной деятельностью конкретного субъекта, а еще лучше - оператора, - в нашем случае человека разумного.

"Адресное" понимание специфики первоначал человеческой когниции заставляет думать о специфической приспособленности познавательной деятельности к самому познающему агенту. Но может ли подобный принцип претендовать на универсальность, следует ли всякое человеческое познание трактовать именно в аспекте его "человеческой принадлежности"? ("По ходу дела" мы позволим себе "забыть", сколь отрицательно воспринимал подобное решение Э. Гуссерль.) Мы просто a priori допустим, что наивные, наиболее примитивные представления в действительности элементарно не позволяют иной интерпретации, но совершенно другое отношение, мы примем и следующее допущение, характерно уже для изощренных представлений. Наука, а она и является формой изощренного разума, в своем развитии, мы сразу оговоримся, что высказываем здесь лишь "грубую" оценку, практически в самый момент своего возникновения уже задумывается над предметом влияния субъективной составляющей на содержание познания. И вырабатывает, с целью ограничения этого влияния, всевозможные методы получения объективноого знания. Это и повторные эмпирические проверки, и специальная организация методов эмпирического подтверждения, и выделение корректных оснований спекулятивных теорий, и особые способы дедуктивного получения производных положений этих теорий, и, в том числе, что важно в интересующем нас смысле, представление о независимости познавательного результата от метода его получения. Так, некое представление допускает его получение и посредством наблюдения, и благодаря использованию теоретического предвидения (например, "инженерного расчета"), как посредством прямого наблюдения, так и посредством привлечения косвенных свидетельств о корректности протекания некоторого процесса, в который данное влияние было добавлено неявно (например, посредством "тонкой настройки" системы, основанной на эффекте резонанса). Более того, практика дедуктивного получения знания задается целью гарантировать достоверность представлений вне зависимости от применяемого метода, чего она и достигает в случае подобия результата, полученного, в частности, различными, - и численным, и геометрическим способом.

Знание в результате подобной эволюции убеждается в независимости условия объективности представлений от использования конкретного механизма познания. Следовательно, в смысле функции механизма познания можно рассуждать о некоторой конкретной форме деятельности, телеологически определяемой и оптимизируемой в своем собственном смысле. Это и придает свое уникальное значение проблеме конкуренции "двух источников" подобной деятельности: либо эта деятельность осознает подчиненность познавательному результату и адаптируется именно к нему, либо она осознает себя именно "проявлением способности" к такой деятельности и удовлетворяется подобным самоощущением. Но самоощущение такого рода способности далее можно обременить волюнтаризмом востребованности познавательной практики, возможным только в случае изоляции неустанно инициирующего индивида мира при помощи некоторого искусственного отстранения. В итоге саму социальную тенденцию когнитивного прогресса становится невозможным мыслить иначе как в виде продукта сложной многофакторной комбинации, составленной, с одной стороны, потребностью овладения внешним миром, и, с другой, потребностью эффективного коммуницирования по поводу такого овладения, равно и потребностью снятия зависимости от применения конкретных средств познания, но, и, одновременно же, психологической потребностью в определенной изоляции от реальности. И именно продуктом совместного действия всех названных условий оказывается вырабатываемое разным образом, но обязательно верифицируемое в социальной практике познания конкретное представление. В итоге следует признать несомненную реальность гносеологической проблемы разотождествления, вынуждающего нас различать кажущуюся конкретность представления и множество отдельных влияний, создавших условия для его реализации.

Осознание условия мультипликативности источника познания привносит в гносеологическую теорию проблематику предмета учения. Последнему присваивается индивидуальный статус обладателя формальной специфичности в относительной независимости от предмета, как и чему оно … предназначено учить. Характеристика "учения" равно адекватна и в приложении к средневековой схоластике, к алхимии, политическим теориям, пропаганде здорового образа жизни, исследованиям паранормальных явлений, и, в практическом смысле, к любому последовательно трактуемому предмету. "Учением" наивный опыт человечества признает практически все, за чем он соглашается подтверждать способность построения традиции понимания. В отличие от подобной простой оценки уже представления науки о присущем ей же самой предмете "учения", отождествляемого с некоторой научной дисциплиной, признают за ним куда большую сложность. Практика научной традиции соглашается признать некоторую научную область состоявшейся только в одном определенном случае, - если она определилась со сферой практики, реалии которой позволяют верифицировать ее выводы и построенные ею классификации, и создала практически эффективный аппарат прогностики. Подобное положение вещей ведет к странным решениям методологического экстремизма - не располагающие прогностическим аппаратом, а занятые лишь описательной деятельностью науки, например, лингвистика или география, лишаются в силу господства подобного понимания, статуса научной дисциплины. Данные примеры говорят о сложности положения с классификацией знания как такового, а еще более сложная фигура коллизии отличает случай нашей попытки осознания познавательной и методологической ценности … философской концепции.

Конечно, первая проблема, с которой сталкивается всякая философия в ее сфере опыта - это объяснение субъекту … собственно субъективности присущего ему отношения к миру. Наверное, здесь излишне рассуждение о философии, сопоставляющей мир (в целом) субъекту, подобное сопоставление может существовать … в философии, вопрос в том, приводит ли такая философия хотя бы к какой-либо познавательно позитивной идее. Другое дело, если устанавливается философский принцип лишь некоторой специфической открытости мира перед субъектом, неважно, на какую именно редукцию ориентирующийся, - масштабную, предметную, зональную, актуалистическую или какую угодно иную. Важен сам факт ограничения видения мира, порождаемого потенциальной, актуальной, методологической формой ограничения открытости, ведущей к способности субъекта в некоторый последующий момент совершить познание другой, дотоле неизвестной ему части мира. При этом важно отметить следующее: для "ознакомления" субъекта с новой частью мира не существенно знать этого мир "таким, каким он есть", "показываемый" субъекту мир не теряет определенной подчиненности актуальному когнитивному практицированию субъекта. Таким образом, признание мира не противопоставленным, а просто (как-то) находящимся "по ту сторону субъекта" оказывается признанием за субъектом возможности искусства видения мира. И именно последнее открывает возможность возникновения состязательного процесса "прогресса познания", преследующего цель получения … правильного взгляда на мир. В дополнение к нему, появляется идея конечной или абсолютной "правильности" видения и, вслед за ней, идея предельно "правильной" философии. А вслед за идеей "правильной философии" появляется идея "способствующего правильности" философии. И надо же так случиться, что именно это самое "способствующее" обращается самым коварным "камнем преткновения" в конфликте способов развития философии. Что предпочтительнее - немудреное способствующее, как трактует его одно философское направление, материализм, или изощренное способствующее, как трактуют его все прочие философские направления класса "выделяющих субъекта из мира", но, в отличие от материализма, никогда не прибегающие к прямым ответам? Скорее всего, следует думать о том, что "правильности философии" способствует конкретно одно - адекватность проецируемости, а само состояние структуры данной проекции не может быть усреднено посредством какого-либо характерного формата. Правильности проекции способствует и искусство видения, и незамутненность цели, и освобождение от отвлекающих влияний, и конкретность стремления, и … любое другое условие, позволяющее обеспечить пунктуальность самого процесса наблюдения мира субъектом.

Что тогда, какого рода установка будет предопределять феномен знания? Наше предложение - признать общей "установкой знания" принцип выделения проблемы, не замкнутой в узкие пределы феноменальной явности, но также выделенной и как методология, и потому уже отображенной посредством обобщения и своим осознанием воздействующей на процесс познания. Поэтому идея всякой особенной действительности становится идеей реальности некоего "зависимого формата": действительность … обретена, но ее границы пролегли так, как указали нашему познанию наши способности видения и определения. Отсюда вытекает невозможность фиксации метода как именно "конечно фиксируемой" процедуры: метод варьирует в зависимости от состояния самой познавательной способности, что при этом совершенно не исключает его свойства представлять собой элемент некоей "верной традиции" когнитивной культуры. Принцип, устанавливающий адаптивность метода при условии его укорененности в определенной когнитивной культуре и будет доминировать далее на протяжении всей последовательности нашего рассуждения.